Газета "Вестник" №41

Окончание. Начало в № 40.

Братия очень почитали старого схимника и опытным путем знали силу его благословения и пастырских молитв. Отец Захария мог и приструнить и прикрикнуть на виноватого, но зато, когда он благословлял, и клал свою большую теплую ладонь на твою голову, казалось, что вот она, награда, другой и не нужно, так тепло становилось на душе, такой мир и покой воцарялись в сердце.

Большей частью отец Захария молчал и был углублен в молитву. Игумен  Савватий обращался к нему только в самых важных случаях, и сейчас иноки были поражены: уж такое простое дело, как безобразия глупого Витальки, можно было, наверное, решить, не нарушая молитвы схимника...

Отец Захария кротко посмотрел на вопрошающего, помолчал, а потом, вздохнув, смиренно ответил:

- Что ж... Давно хотел я, братия, покаяться перед вами. Знаете такую поговорку: «Нечего на зеркало пенять, коли рожа крива»? Так это про меня... Ну, а Виталька - он, стало быть, зеркало. Бумажка лакмусовая... Только такая духовная бумажка... Вот как я лишний кусок съем, гляжу - и Виталька добавки просит...

Братия недоуменно переглянулись. Уж кто-кто, а отец Захария не только лишнего куска отродясь не съедал, но и был строгим аскетом. А схимник продолжал дальше:

Да... Надысь мне устриц захотелось, а то еще этих, как их, крикеток. Чего вы там шепчете? Ну да, креветок. Я друзьям их заказал, они мне привезли целую сумку, во какую - здоровенную, да еще кальмара копченого кило пять не меньше... А что? Гады морские - они пища постная, греха-то нет... Я уж их ел-ел  пять кило черепнокожих  энтих, и до службы, и после службы, и после вечерней молитвы, в келье закроюсь и лопаю от пуза - а они все не кончаются. Вот как я последнего гада морского доел, гляжу - а Виталька пельменей просит...

Братия уже поняли, что дело неладно. Переглядываются. Только келарь отец Валериан голову опустил, красный весь стал, аж уши пунцовеют. Смекнули иноки, стараются и не смотреть на отца Валериана, чтоб не смущать, значит, а схимник дальше продолжает:

- А то еще музыку я люблю! А что?  Музыка - это дело хорошее. Вот был у меня старый сотовый телефон, так я друга мирского попросил, он мне новый подарил, навороченный. Классный такой - наушники вставишь в уши и ходишь себе по обители, а у тебя рок наяривает. А что?  Рок музыка, она, очень вдохновляет! Да... Смотрю, и Виталька вместо песнопений Валаамских тоже чего-то другое слушать стал. А что? Тоже вдохновляется...

Сразу двое иноков залились краской. А отец Захария все продолжает:

Еще спать я люблю очень. Монах - он ведь тоже человек, отдыхать должен. Чтобы, значит, с новыми силами молиться и трудиться. Подумаешь: раз-другой на службу проспал... Вечером правило келейное не выполнил, а свечу загасил, да и захрапел сразу. И что? У меня, может, после этого покаяние появилось... Вот не появлялось, не появлялось, а как начал дрыхнуть без просыпу, так и появилось... Значит, польза духовная... И Виталька у себя в каморке спит-храпит, чтоб мне значит, не обидно одному спать было...

Братия сидели с низко опущенными головами, а старец не унимался:

- Я вот еще хочу признаться: раньше на крестный ход вокруг монастыря с радостью шел, молился о родной обители, а сейчас - так мне это дело надоело, бегом бегу, чтоб энтот ход быстрее закончить, да в келью назад, поспать, али музыку-рок послушать - вдохновиться, али крикетов откушать. Да еще Виталька-негодник стоит - кочевряжится, то задом повернется, то рожу скорчит... Что ж, братия, по-прежнему ли вы желаете разбить зеркало?

Мертвая тишина стояла в трапезной. Только за окном свистела метель, да трещали дрова в большой печи.

Отец Захария молчал. Молчали и братия. Печально опустил голову отец Савватий. Старец вздохнул и сказал уже серьезно:

- Монашеский постриг, братия, он - как первая любовь. Вспомните! Помните, как молились со слезами? Как в храм бежали и надышаться, наслушаться молитвой не могли? Как постриг принимали и обеты давали? Как сердце трепетало и слезы лились? Благодать Божия обильно изливалась, и хотелось подвизаться и ревновать о дарах?

В тишине кто-то всхлипнул. Иноки внимали  старцу с трепетом, потому что слова его были как слова власть имеющего:

- Не теряйте ревности, братия! Не остывайте, не становитесь теплохладными! Не угашайте Духа Святаго!

Старец замолчал. Вздохнул тяжело и закончил:

- Простите меня, грешного, отцы и братия... Устал я. Храни вас Господь.

Медленно, в полном молчании выходили иноки из трапезной. Отец Савватий провожал их внимательным взглядом. Ночью вышел из кельи, обошел монастырь с молитвой. Снег скрипел под ногами, над обителью светила круглая желтая луна,  небо было усыпано звездами. Внимательно оглядел домики иноков: несмотря на поздний час, почти все окна светились тихим желтым светом свечей, цветом монашеской молитвы. Отец Савватий улыбнулся.

Через пару дней келарь отец Валериан, подошел на улице к Витальке и, смущаясь, пробасил:

- Прости меня, брат Виталий, что оговорил тебя за пельмени... Кто я такой, чтобы тебя судить... Ты хоть обеты не давал, а я... Ты уж кушай на здоровье, что хочешь... Ты ведь и болен ко всему... А я, знаешь, решил вот попридержать аппетит, да не знаю, как получится. Помяни на молитве грешного Валериана, ладно?

Отец Валериан махнул рукой и, горестно вздохнув, ушел, топая своими большими сапогами.

А  после обеда, выдавая на кухне дежурному трапезнику пельмени для Витальки, щедрой рукой вывалил на стол сразу две упаковки. Но трапезник удивил его: Витальке, оказывается, надоели пельмени, отказывается он от них. Сидит уже в трапезной и суп за братией доедает. Отец Валериан заглянул в щелку трапезной, перекрестился радостно, и спрятал пельмени подальше, вглубь большой морозильной камеры.

Ольга Рожнева