Газета "Вестник" №38

Окончание. Начало в №37.

П. Рыженко. Прп. Сергий Радонежский благословляет князя Дмитрия Донского на битву

«Уже, братья, ночь наступила»

Ночь перед сражением. Чтобы увидеть воочию лики наших воинов, оглянемся окрест. Типы русских лиц не бесчисленны. Вглядывайся в них - идешь ли по улице, едешь ли в автобусе, трудишься ли на стройке, или еще где, - они те же самые, что и на поле Куликовом. Посмотри на иную физиономию, почти потерявшую сходство с человеческой, загляни в иные потухшие глаза и подумай, что шесть веков слишком они были другими - спокойными, строгими. Там мы должны искать вечные образцы, каким должен быть русский.

Великий князь Дмитрий обратился к войску: «Братья мои милые, сыны русские, все от мала и до великого! Уже, братья, ночь наступила, и день грозный приблизился - в эту ночь бдите и молитесь, мужайтесь и крепитесь, Господь с нами, сильный в битвах».

В ту ночь некий муж по имени Фома Кацибей поставлен был великим князем на реке Чурове за мужество его для верной охраны от поганых. Его, бывшего разбойника, исправляя, Бог удостоил следующего видения. Кацибей узрел облако, идущее с востока. С южной же стороны пришли двое юношей, одетые в светлые багряницы, лица их сияли, будто солнца, в обеих руках - острые мечи. И сказали предводителям войска: «Кто вам велел истребить Отечество наше, которое нам Господь даровал?» И начали их рубить, никто из врагов не спасся. После этого Фома прикипел сердцем к Богу.

Вместе с князем в ту ночь был и воевода Боброк, которого летописцы именовали часто Дмитрием Волынцем. В какой-то момент он вспомнил об одной примете. Они отправились в сторону Мамаева войска, и посреди поля воевода вслушался. Со стороны поганых слышался стук громкий, и клики, и вопль, будто торжища сходятся, будто город строится, будто гром великий гремит; с тылу же войска татарского волки воют грозно весьма, по правой стороне войска татарского вороны кличут и гомон птичий, громкий очень, а по левой стороне будто горы шатаются - гром страшный, по реке же Непрядве гуси и лебеди крыльями плещут, небывалую грозу предвещая. И сказал князь великий Дмитрию Волынцу: «Слышим, брат, гроза страшная очень». И ответил Волынец: «Призывай, княже, Бога на помощь!»

Повернулся он к войску русскому - и была тишина великая. Спросил тогда Волынец: «Видишь ли что-нибудь, княже?» Тот ответил: «Вижу: много огненных зорь поднимается...» И сказал Волынец: «Радуйся, государь, добрые это знамения, только Бога призывай и не оскудевай верою!»

И снова сказал Боброк: «И еще у меня есть примета проверить». И сошел с коня, и приник к земле правым ухом на долгое время. Поднявшись, поник и вздохнул тяжело. И спросил князь великий: «Что там, брат Дмитрий?» Тот же молчал и не хотел говорить ему, князь же великий долго понуждал его. Тогда он сказал: «Одна примета тебе на пользу, другая же - к скорби. Услышал я землю, рыдающую двояко: одна сторона, точно какая-то женщина, громко рыдает о детях своих на чужом языке, другая же сторона, будто какая-то дева, вдруг вскрикнула громко печальным голосом, точно в свирель какую, так что горестно слышать очень».

Князь Дмитрий в ответ заплакал. Возможно, именно в тот момент он решил отказаться от командования войском, встав в ряды простых ратников.

Вот какую картину нашего воинства нарисовал много лет спустя после битвы безымянный монах.

«Князь же великий, взяв с собою брата своего, князя Владимира, и литовских князей, и всех князей русских, и воевод и взъехав на высокое место, увидел образа святых, шитые на христианских знаменах, будто какие светильники солнечные, светящиеся в лучах солнечных; и стяги их золоченые шумят, расстилаясь как облаки, тихо трепеща, словно хотят промолвить; богатыри же русские стоят, и их хоругви, точно живые, колышутся, доспехи же русских сынов, будто вода, что при ветре струится, шлемы золоченые на головах их, словно заря утренняя в ясную погоду, светятся, яловцы же шлемов их, как пламя огненное, колышутся».

На самом деле картина была, скорее всего, куда более прозаичной. Знамя было одно - черное. Шеломов тоже было едва ли много - у бояр, профессиональных воинов, остальные - кто в чем.

Объехав полки, князь Димитрий снова вернулся под свое знамя и отдал княжеский плащ и коня своему любимому оруженосцу - Михаилу Андреевичу Бренку, о котором говорят, что он был предком святителя Игнатия Брянчанинова. Великий князь решил сражаться в одежде простого воина, и не где-нибудь, а на том направлении, где ожидали один из самых сильных ударов Мамаева полчища. Князя стали отговаривать: «Если все спасемся, а тебя одного оставим, то какой нам успех? И будем как стадо овечье, не имеющее пастыря: влачится оно по пустыне, а набежавшие дикие волки рассеят его, и разбегутся овцы кто куда. Тебе, государь, следует себя спасти, да и нас».

Князь же отвечал: «Ведь из-за меня одного это все и воздвиглось. Не могу видеть вас, побеждаемых, и все, что последует, не смогу перенести, потому и хочу с вами ту же общую чашу испить и тою же смертью погибнуть за святую веру христианскую! Если умру - с вами, если спасусь - с вами!»

Левый фланг русского войска переходил в топкие берега Смолки. Правый фланг был защищен болотистыми берегами реки Непрядвы, а также тяжеловооруженной псковской и полоцкой конными дружинами. В центре большой рати были сведены все городские полки. Передовой полк составлял часть большого полка, задача же сторожевого полка заключалась в завязывании боя и возвращении в строй. Оба полка должны были ослабить вражеский удар по главным силам. Сторожевой полк стал большим сюрпризом для противника, помешав ему ударить из стрел и арбалетов по основной массе наших войск. Вместе с передовым полком они должны были погибнуть, все знали, что погибнут, - это были смертники.

Кроме того, из отборной конницы был создан сильный засадный полк под командованием Волынского князя Дмитрия Боброка и князя Владимира Андреевича Серпуховского и Боровского. Этот полк выполнял задачу общего резерва и был скрытно расположен в лесу за левым флангом главных сил.

И вот, зашумело...

Враг двинулся вперед, но в какой-то момент из его рядов вырвался великан, которого кто именует Челубеем, кто Темир-мурзой. Противник приостановился. Вообще происходило нечто необычное. Поединки прямо запрещались «ясой» Чингисхана, превыше всего ставившего дисциплину в монгольских войсках. Но монголов у Мамая, видать, осталось немного, воцарялись иные обычаи. Поступок Челубея был довольно грозным предзнаменованием для Мамаева войска. Индивидуализм в нем брал верх над прежней спайкой.

Степняки и их союзники были уверены, что Челубея никому не одолеть, и надеялись, что русские либо немедля испугаются, либо, если какая-нибудь горячая голова примет вызов, тут же она погибнет. Ради этого деморализующего эффекта можно было и позабыть о Чингисхановом наказе. Однако вышла ошибка. Не горячая голова, а, пожалуй, самый хладнокровный из русичей выехал навстречу вражескому витязю - монах Александр Пересвет, в прежней мирской жизни опытный воин. Он собирался драться в пешем строю, но ради такого случая к нему подвели коня. Возложив на себя вместо шлема монашеский куколь, Пересвет двинулся навстречу язычнику. Скакали оба на большой скорости и сшиблись так, что и кони погибли, и оба богатыря пали наземь, пронзенные копьями.

Так пролилась первая кровь. И хотя победителя не было, наши воины приободрились - они за минувшие века привыкли, что степняки нас одолевают. Мамаево же полчище, наоборот, впервые задумалось над тем, что может и не выйти из битвы победителем.

Началась сеча, о которой писалось впоследствии:

«Страшно, братья, зреть тогда, и жалостно видеть, и горько взглянуть на человеческое кровопролитие - как морское пространство, а трупов человеческих - как сенных стогов: быстрый конь не может скакать, и в крови по колено брели, а реки три дня кровью текли».

Первые два часа битвы протекали с преимуществом Мамая. Погиб сторожевой полк, начал гнуться великий. Теснота была страшная, мертвым некуда было упасть, и они стояли среди живых. Со стороны казалось, что люди шевелятся почти в обнимку, как братья, или исполняют какой-то медленный танец, и не понять было, что они друг друга убивают. Говорят, что современный человек больше одной рукопашной выдержать не может, после этого у него на всю жизнь нервы превращаются в ветошь. Но тогда народ, конечно, был покрепче. Тяжелый труд, суровая жизнь мало способствуют губительному разгулу памяти и воображения.

На правом фланге таранный удар так и не принес врагам успеха. Но на левом, более слабом, степняки смогли пробить нашу оборону и устремились в брешь, чтобы, развернувшись, ударить русским в тыл...

Горький вкус победы

В. Маторин. Князь Владимир Андреевич Храбрый

Видя, что поганые стали одолевать, взволновался князь Владимир Андреевич Серпуховский, который вместе с воеводой Дмитрием Волынцем возглавлял засадный полк. Князь воскликнул: «Так какая же польза в стоянии нашем? Какой успех у нас будет? Кому нам пособлять? Уже наши князья и бояре, все русские сыны жестоко погибают от поганых, будто трава клонится!»

Но воевода Боброк велел терпеть и молиться, призывая на помощь святых, в надежде, что снизойдет на русское войско благодать Божия. Здесь можно заметить, что ныне многие упрекают Церковь и иных сильных за то, что они терпят, ждут чего-то, глядя, как враги погубляют землю Русскую. Но вспомним долготерпение воеводы Дмитрия. Не оттого он медлил, что боялся, а ждал удобной минуты. Поспеши засадный полк, и пал бы без толку во фронтальном ударе. Поспеши мы сегодня, и враг нас раздавит, и впустую погибнут последние резервы. Так же долготерпел и священномученик Гермоген во время Смуты, не сразу призвав нас бить латинов-супостатов.

Князь же Владимир Андреевич, видя, что происходит, разрыдался и произнес: «Боже, Отец наш, сотворивший небо и землю, помоги народу христианскому! Не допусти, Господи, радоваться врагам нашим над нами, мало накажи и много помилуй, ибо милосердие Твое бесконечно!»

Плакали и другие воины засадного полка, видя, как погибают друзья, братья, односельчане. Но железной рукой держал их Боброк: «Подождите немного, буйные сыны русские, наступит ваше время, когда вы утешитесь, ибо есть вам с кем повеселиться!»

И вот началось веселье. Поганые, прорвавшись, показали бок и спину засадному полку, собираясь ударить в тыл сражающемуся русскому войску. И воскликнул Волынец громким голосом: «Княже Владимир, наше время настало и час удобный пришел!» - и прибавил: «Братья моя, друзья, смелее: сила Святого Духа помогает нам!»

Враги от удара обезумели. Вот мгновение - и победа у них почти в руках. А вот другое мгновение - и сзади раздается тысячеголосый крик ужаса... Они побежали. Чуя неладное, начали коситься в сторону бегущих те Мамаевы полки, что ломали нашу оборону в центре и справа. Но вот дошло до каждого, что происходит неладное, и началось отступление, переходящее в бегство. Отдельные русские отряды преследовали противника еще сорок-пятьдесят километров. Остальные без сил опускались на землю, которая размокла, словно во время распутицы, но не от дождя, а от крови.

Конные рассыпались по великому, могучему и грозному полю боя в поисках победителя - великого князя Дмитрия. Нашли убитого Михаила Андреевича Бренка, который дрался в одежде своего господина. Нашли князя Федора Семеновича Белозерского, который был похож на князя Дмитрия, так что им нужно было рядом стоять, чтобы отличить. Какой-то воин сказал, что видел великого князя в бою - тот бился с погаными палицей. Князь Стефан Новосильский сказал, что видел Дмитрия бредущим с побоища, но не смог ему помочь, так как его самого преследовали трое противников.

Наконец два наших бойца - Федор Сабур и Григорий Холопищев, оба родом костромичи (для костромичей спасать государей - дело привычное), - отошли от места битвы и набрели на великого князя, избитого и израненного, лежащего рядом со срубленной березой. Радость от того была великая, а потом начали подсчитывать потери и восемь дней хоронили погибших товарищей.

Пали в бою пятьдесят бояр Нижнего Новгорода, двадцать пять - костромских, семьдесят - можайских, тридцать - ростовских... Всего 12 князей и 483 боярина - 60 процентов командного состава русской армии. И прокатился стон по Руси.

Эпилог

А.Бубнов. Утро на Куликовом поле.

На обратном пути с поля Куликова сильно потрепало нас войско литовского князя Ягайло, не успевшего на битву, а быть может, и не собиравшегося успевать. Что ему с того, что побили мы Мамая? И Русь, и степь были ему одинаково ненавистны. Отняв добычу у русских солдат, где раненых было больше, чем здоровых, Ягайло, довольный, удалился в свою Литву, ощущая себя, а не князя Димитрия, победителем. Он ошибался. Пройдет время, и от Литовского княжества останется клок.

Вслед за Ягайло через пару лет объявился новый стервятник. Хан Тохтамыш, обязанный нам всем (кто он был-то до поля Куликова?), сначала добьет Мамаево полчище, то, что от него осталось, а потом сожжет Москву, все еще не оправившуюся от гибели лучших сынов. Но и этот «победитель» не мог узреть, что нарождаются новые поколения, которые вытряхнут ханов из Золотой Орды и прочих из их пространных одеяний.

Что до гордого, злосчастного Мамая, то он побежит в Крым к друзьям-латинам, которые удавят его как несостоятельного должника, а скорее всего, чтобы угодить Тохтамышу.

Иначе сложилась судьба Олега Рязанского. Незадолго до смерти князя Димитрия преподобный Сергий Радонежский отправился в Рязань. О чем они говорили с Олегом - неведомо. Но с великим князем Дмитрием они искренне помирились, тем, однако, дело не закончилось. Мучимый раскаянием, князь Олег принял иночество и схиму. Инокинею закончила жизнь и его супруга, княгиня Евфросинья. Многие жители Рязани и соседних уездов ходили до революции на поклонение к честному праху князя-инока, служили по нем панихиду, испрашивая себе его молитв.

Все враги наши полагали, что смогли украсть, развеять по ветру плоды русской победы на поле Куликовом. Так и в наши дни враги посмеиваются над тем, что победители Гитлера, надорвавшись, обессилев от потери крови, влачат жалкое существование. Но так же смешон, наверное, крестьянин, который, бросив по весне в землю едва ли не последнее зерно, дает ему умереть, все ожидая чего-то. А ждет он урожая.

Владимир Григорян